Смотрю в глубь зеркала, в глаза, –
В них неба синь и бирюза
Морской волны, и щедрость дня,
И сила скрытого огня,
Ковыль и терпкая сирень,
И тополей высоких тень,
И солнца прыгающий блик,
Подсолнуха лучистый лик,
И чаек окрики да споры,
И голоса степного хора,
И мыса дальнего стрела,
И луч, что с детства берегла
И в юной памяти носила
Не для того, чтоб сердце стыло,
А чтобы здесь, снегам в ответ,
Меня земли той грел бы свет…

В безысходности гулкой метели,
Утопая в сугробе, как встарь,
Нарисованный темной пастелью,
Одиноко мерцает фонарь.

На обочине скользкой дороги
Чуть сутулый его силуэт.
Может, кто-то сквозь сумрак тревоги
Видит этот спасительный свет...

И надежда опять оживает!..
Так уж издавна: стужу и мрак,
Как и он, своим светом пронзает
Непокорный, упрямый чудак…

Чуть дрожит, а боль, как спица...
Бал окончен – и не жаль...
На игольчатых ресницах
Оголённая печаль.

С завитушкой серпантина
И в остатках мишуры...
На ветвях её наивно
Чудом грезили шары…

Как во сне – веселье встречи,
Танцы, тосты, шуток смех,
Но погасли бала свечи,
И вокруг – лишь грязный снег…

Солнце протиснуло
               всё же лучи
Сквозь замороженность
               зимнего неба;
Вот на снегу,
               словно угли, грачи, –
Значит, растает
               и канет он в небыль,
Лёд оробевший,
               уже помутнел.
Будут сосулек
               недолгими слёзы.
Сколько вокруг у весны
               важных дел:
В марте ручьи разбудить,
​​​​​​​               в мае – грозы!

Часто мне снится
               красавица-вишня
В белом наряде,
               ещё без листвы.
Часто мне снятся
               окраин овраги
В ситце зелёном
               весенней травы.
В снах этих вижу
               высокое небо,
Узкую тропку
               на склоне крутом,
И, как звенящему
               ветру вдогонку,
Я пробегаю по ней
​​​​​​​               босиком…

Весна в какой-то страшной маске.
Как будто вовсе не она,
А в колдовской и жуткой пляске
Вернулась ведьмою зима.

И вновь засыпала снегами,
И колкой стужею ветров
Металась, воя меж домами
И клёнов скованных стволов.

Каким немыслимым обманом,
Нарушив времени запрет,
Зима ворвалась ураганом,
Затмив собой тепло и свет?

Но всё же долго ей не править
И не пугать, стучась в окно, –
Там, где лучи согрели память,
Мрак отступает всё равно

Листок наготове,
               в руке карандаш,
привычный для взгляда
               вокруг антураж:
бумага, растушки,
               мелков разнобой, –
ведь всё это важно
               иметь под рукой.
Вот зеркало ставлю
               на стол у окна,
чтоб я была в нём
               освещенной видна, –
и глядя в него,
               то в упор, то скользя,
рисую, леплю
​​​​​​​               и творю я себя.

               скульптуре Скопса

Под звон кифар
               менада танцевала –
Туники парус
               ветер развевал,
Копна волос
               тугой волной взмывала,
Открыв лучам
               лица её овал.
Точёных ног
               стремительны движенья
И талии
               пленителен изгиб...
Такого танца –
               искры вдохновенья –
Вы даже и представить
​​​​​​​               ​​​​​​​не смогли б!

Тень сиреневая бродит
               неотступно по пятам,
Головой в траве теряясь,
               рассыпаясь по кустам.
Не боится оступиться,
               ей, как видно, всё равно.
Длинноногое созданье,
               для чего ты мне дано?
Повторять за мной движенья,
               шаг, осанку, поворот,
Ничего не искажая,
               не идя наоборот?
Но лишь скроется светило,
               день с собою уводя,
Растворишься ты незримо,
               словно не было тебя.
И тогда мне станет ясно,
               что, безмолвие храня,
Ты одна весь этот вечер
               чутко слушала меня.
Лишь тебе, молчунье строгой,
               я доверилась в стихах,
Длинноногой недотроге,
​​​​​​​​​​​​​​               исчезающей впотьмах…